События в Иране важны не только как внутренний кризис конкретного государства, но и как симптом более широкой евразийской проблемы. Они показывают, что устойчивость в XXI веке определяется не столько наличием силы, ресурсов или идеологии, сколько способностью государства синтезировать традицию и модерн, не разрывая цивилизационную ткань общества.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
Большая разница: почему Мадуро — не второй Норьега
Венесуэльский прецедент и конец иллюзии управляемого мира
Показательный пример. Пять причин падения Каракаса
Иран — классическое евразийское государство: древняя культура, имперская память, религиозная вертикаль, сложное соотношение центра и периферии. Исламская Республика выстроила мощную систему сопротивления внешнему давлению, опираясь на революционный нарратив, идею сакральной государственности и мобилизационную этику. Эта модель доказала свою жизнеспособность в конце XX – начале XXI века. Но сегодня она сталкивается с ограничением, характерным для всей Евразии: традиция перестала автоматически воспроизводить лояльность.
Иранские протесты не являются ни «цветной революцией» в чистом виде, ни спонтанным бунтом. Это конфликт двух темпов времени. Государство живет в логике исторической миссии и осажденной крепости, общество — в логике глобального модерна, сетевых коммуникаций и индивидуального выбора. Когда эти ритмы не синхронизированы, возникает напряжение, которое не снимается ни пропагандой, ни силой.
С евразийской точки зрения ключевая ошибка — рассматривать протест исключительно как внешнюю диверсию. Внешние игроки действительно присутствуют, но их влияние вторично. США и Израиль не создают протест, а встраиваются в уже существующий разрыв, усиливая его. Их стратегия — не управление массами, а разложение связей между обществом и государством. Это типичная тактика морских цивилизаций по отношению к континентальным: не захват пространства, а подрыв его внутренней связности.
Проблема Ирана — и шире, всей Евразии — в том, что государственная идея часто застывает в форме охранительства. Традиция начинает охранять саму себя, а не служить основанием для развития. В результате модерн приходит извне, в виде чужих смыслов и чужих моделей поведения. Общество втягивается в глобальный поток, тогда как государство продолжает говорить языком прошлого.
Этот конфликт универсален. Он проявляется в Иране, России, странах Центральной Азии, на Кавказе. Евразийские государства сильны территорией, памятью и вертикалью, но уязвимы там, где не предложен собственный модерн, укорененный в традиции. Без такого синтеза протест становится формой стихийного поиска будущего, а внешнее влияние — лишь способом направить этот поиск в выгодное русло.
Исторический опыт Евразии показывает: устойчивыми оказываются не те государства, которые жестко подавляют изменения, и не те, которые безоговорочно принимают чужие модели, а те, кто способен перевести модерн на свой цивилизационный язык. В противном случае модерн приходит как разрушение, а не как развитие.
Иранский кейс — это предупреждение. Суверенитет в евразийском понимании — это не только контроль над территорией и силовыми структурами. Это способность удерживать цивилизационное единство в условиях глобального давления, не превращая традицию в музей и не отдавая будущее на аутсорсинг. Там, где этот баланс нарушен, протест становится не исключением, а формой адаптации общества к миру, в котором государство перестало быть источником движения.
Фото из открытых источников
