История государств редко начинается с согласия. Чаще ее исток — фронтир, завоевание, борьба за пространство и ресурсы. Однако один из парадоксов исторического развития состоит в том, что именно пролитая предками кровь со временем начинает не разъединять, а связывать потомков. Конфликт, переработанный коллективной памятью, становится цементирующим элементом государствообразующей нации. Этот феномен наблюдается в различных регионах мира — от Британских островов до степей Евразии.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
Исторический счет адмиралу Колчаку
Монголы как индикатор европоцентризма
Общество принуждения: о какой свободе мечтали 200 лет назад
Государственная нация почти никогда не является этнически однородной. Она формируется из групп, которые нередко находились в состоянии войны друг с другом. Но по мере смены поколений личная вражда исчезает, а память о конфликте переходит в символическую плоскость. Насилие утрачивает характер текущей угрозы и превращается в исторический эпос. Возникает общее повествование, где бывший противник становится частью «нашей истории».
Характерный пример — формирование английской нации после нормандского завоевания 1066 года.
Нормандское завоевание было актом военного насилия, сменой правящей элиты и перераспределением земель. Англосаксонская знать была частично уничтожена или вытеснена, язык власти стал французским. Однако уже через несколько поколений конфликт перестал быть линией раздела. Потомки нормандцев и англосаксов начали воспринимать себя как единое политическое сообщество. Завоевание не было забыто — оно было включено в национальный миф. Кровавая граница стала частью общего прошлого.
Похожий механизм можно наблюдать в западных регионах Казахстана и в Приуралье.
Степной фронтир был пространством многовековых столкновений между уральскими казаками и казахскими родами. Борьба за пастбища, торговые пути, контроль над пограничьем сопровождались рейдами и ответными экспедициями. Это была жесткая реальность приграничья. Тем не менее, спустя столетия потомки тех и других живут в одном регионе и воспринимают эту историю как часть общей судьбы. В локальной памяти сохраняется уважение к стойкости и воинской доблести противника. Вражда трансформировалась в эпос.
Также показателен пример джунгарских войн XVII–XVIII веков.
Противостояние казахских жузов и Джунгарского ханства было экзистенциальным. Период «Ақтабан шұбырынды» стал трагедией коллективной памяти, символом национального испытания. Сражения при Буланты и Аныракае вошли в героический пантеон. Это была борьба за физическое выживание.
Однако сегодня джунгары воспринимаются в казахском историческом сознании не как объект ненависти, а как часть героического прошлого. Враг стал фоном для подвига. Без сильного противника не было бы масштаба победы. Более того, современное отношение к калмыкам — потомкам ойратских групп — носит преимущественно доброжелательный характер. Историческая вражда не транслируется в современную этническую антипатию. Конфликт остался в истории, но не перешел в политику повседневности.
Это и есть ключевой механизм трансформации: враг остается в эпосе, но исчезает в социальной реальности. Память о борьбе становится элементом национального самоуважения, а не поводом для реванша.
Почему кровь перестает разъединять? Во-первых, действует дистанция поколений. Личная травма уходит вместе с носителями прямого опыта. Во-вторых, государственные и культурные институты перерабатывают конфликт в повествование о становлении. В-третьих, возникает уважение к силе противника: масштаб подвига измеряется масштабом угрозы. Наконец, формируется общая политическая рамка, в которой потомки бывших врагов участвуют в совместной жизни.
Однако этот процесс возможен лишь при определенных условиях. Конфликт должен быть завершен и не подпитываться актуальной политикой. Должна существовать общая институциональная среда. Если вражда сохраняется как действующий фактор, память продолжает разделять.
Таким образом, пролитая кровь становится своеобразной «арматурой» государствообразующей нации — символическим каркасом исторической идентичности. Она придает истории глубину и драматизм, создает пантеон героев и формирует ощущение преодолённого испытания. Нация оказывается сообществом, которое прошло через фронтир и сумело встроить его в собственный миф.
Парадокс заключается в том, что устойчивость государственной нации часто опирается на память о преодоленной вражде. Потомки бывших врагов начинают уважать общее прошлое не вопреки его кровавости, а благодаря тому, что оно придало истории масштаб. Там, где конфликт завершен и переработан, кровь перестает быть поводом для мести и становится частью общего исторического фундамента.
Фото из открытых источников
