На фоне недавней поножовщины в Шымкенте, где человека зарезали в дорожном конфликте, кейс Дубая выглядит не просто чужой новостью, а наглядным сравнительным материалом: как разные государства реагируют на одно и то же явление, когда насилие становится способом решать споры в публичном пространстве.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
Дети «на аутсорсинге»: кто заставляет подростков убивать
Демилитаризация сознания или готовность к мобилизации?
Кризис маскулинности: молодой, бедный и… опасный
В ОАЭ восемь граждан Узбекистана получили пожизненное заключение, еще один — 25 лет тюрьмы за массовую драку в Дубае, произошедшую в апреле прошлого года на заправке, где были убиты двое. По данным прокуратуры, дрались группы людей, хорошо знакомые между собой. По сути, речь идет о криминализированной разборке внутри диаспоры, которая вышла наружу и происходила на глазах у города.
И именно это является ключевым моментом.
Дубай многонационален, но устроен не как территория бытовых конфликтов и уличных понятий, а как пространство строгого общественного договора. Здесь могут жить люди из десятков и сотен стран, но порядок не обсуждается. Безопасность в ОАЭ — это не риторика и не украшение, а основа их модели. На ней держатся инвестиции, туризм, доверие жителей и статус государства как управляемой системы. Поэтому любое уличное насилие, тем более демонстративное, воспринимается не как частная ссора, а как удар по устойчивости и репутации и преступление против государства. Отсюда и реакция: быстро выявили всех причастных, довели дело до суда и показательно жестко наказали.
Такие приговоры играют не только карательную, но и профилактическую роль: государство демонстрирует, что монополия на насилие принадлежит только ему, а попытка жить по ножевым правилам будет стоить человеку будущего.
Это, по местным меркам, еще можно назвать удачей. Пожизненное означает, что они живы и будут сидеть. Потому что в ОАЭ существуют предельно жесткие границы, и за особо тяжкие преступления применяется высшая мера. Так, трое узбекистанцев, которые в ноябре 2024 года похитили и убили израильского раввина, получили смертный приговор.
Эта практика подчеркивает общую логику правоприменения: насилие в публичной сфере рассматривается как угроза управляемости, а не как бытовая история, которую можно забыть через неделю.
Шымкентский эпизод на этом фоне показывает другую сторону проблемы, характерную для постсоветской городской среды. Нож слишком часто воспринимается как эмоциональный срыв или бытовая ссора, после чего общественная реакция быстро выдыхается и все забывается. Дело расследуют, виновного наказывают, но среда не меняется. Не потому, что закона нет, а вследствие того, что закон нередко оказывается медленным, выборочным и недостаточно влияющим на уличную культуру. Когда наказание не формирует устойчивого ощущения неизбежности и высокой цены, насилие перестает быть исключением и сохраняется как рабочий инструмент решения конфликта.
Сопоставление Дубая и Шымкента показывает различие не в национальном характере и не в морали людей, а в способности государства навязывать единые правила жизни. В ОАЭ уличное насилие подавляется как стратегическая угроза: быстро, дорого для виновных, без сантиментов и оправданий. В Казахстане подобные случаи все еще остаются на стыке бытового криминала, где инциденты с поножовщиной продолжают возникать именно потому, что общество не видит за ними немедленной, жесткой и неизбежной реакции государства. Пока эта цена не станет ощутимой для хулиганов, инциденты будут повторяться.
Фото из открытых источников
