7 февраля вновь вспоминали расстрел адмирала Александра Колчака — с характерным для последних лет смещением акцента на его заслуги как полярного исследователя и «человека науки». Этот прием хорошо знаком: трагический и спорный финал жизни предлагается заслонить ранними, несомненно существовавшими достижениями, не имеющими прямого отношения к тому, за что человек вошел в историю.
МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ:
На уровне рефлексов. О чем говорит история Сабурова
Монголы как индикатор европоцентризма
Общество принуждения: о какой свободе мечтали 200 лет назад
Во-первых, полярник Колчак — это фигура довоенного периода. Его вклад в русскую науку и гидрографию относится к совершенно иной биографической фазе, иной стране и иной исторической реальности. К 1920 году Колчак был уже не ученым и не исследователем Арктики, а Верховным правителем, под руководством которого Восток бывшей Российской империи был превращен в кровавое месиво Гражданской войны. Массовые расстрелы, карательные экспедиции, виселицы, сожженные села и подавление городов стали не «перегибами на местах», а системной практикой колчаковского режима.
Во-вторых, человека судят по итогу его жизни, а не по гимназическим успехам, ранним дарованиям или эпизодам юности. История — не конкурс анкет и не ведомость с зачетами по закону Божьему. Итог Колчака — это не полярные экспедиции, а Гражданская война, террор и крах той политической конструкции, во главе которой он оказался. Именно этот итог и определяет его место в исторической памяти.
Есть и еще один момент, который сознательно обходят стороной. В собственных воспоминаниях адмирала зафиксирован факт принятия его на английскую службу. Колчак прямо пишет о своем намерении служить королю Георгу V в Месопотамии — на британском направлении Первой мировой войны. То, что вместо Месопотамии его направили в Сибирь, принципиально меняет оценку фигуры Александра Васильевича. В этом случае речь идет уже не о «вынужденном союзнике», а о человеке, согласившемся служить иностранной державе, пусть и под прикрытием антибольшевистской риторики. Грань здесь тонкая, но принципиальная: из просто служащего англичанам он превращается в иностранного наемника, действующего на территории пусть и распадающейся империи — но исторической России и родины.
Особенно показателен локальный, но важный эпизод памяти. При демонстрации фильма «Адмирал» в Костанае сцену расстрела Колчака зал встретил аплодисментами. Для стороннего наблюдателя это может показаться шокирующим. Для местных — нет. Костанай был одним из городов, подвергшихся карательным акциям колчаковцев. По свидетельствам, около тысячи горожан были расстреляны, повешены, изрублены колчаковскими карателями. Для этой памяти Колчак — не «полярник» и не «романтический офицер», а имя, связанное с прямым насилием и смертью.
Именно здесь проходит водораздел между абстрактной, столичной мифологией и живой исторической памятью регионов. Там, где не было колчаковских карателей, можно говорить о трагедии, судьбе, сложном выборе. Там, где они были, разговор идет иначе — и имеет на это полное право.
История не терпит вырывания удобных фрагментов. Нельзя рассматривать человека только в той части биографии, которая нам симпатична, и выносить за скобки все остальное. Полярные заслуги Колчака — факт. Но они не отменяют его роли в Гражданской войне, его службы иностранному государству и той крови, которая осталась за его армией.
Поэтому, вспоминая 7 февраля 1920 года, важно говорить не о романтическом образе, созданном кино и публицистикой, а о полном историческом итоге. И этот итог для адмирала Колчака — не Арктика, а Сибирь, террор и поражение.
Фото из открытых источников
